07.05.2018

«Мы все войны шальные дети – и генерал, и рядовой»…

Торопецкой центральной библиотекой на сегодняшний день издано шесть сборников воспоминаний торопчан о Великой Отечественной войне в серии «Народная летопись». Невозможно недооценить значимость этих публикаций, ведь все дальше уходит от нас то далекое военное время, все меньше остается свидетелей той страшной, но героической поры – тех, кто мог бы поведать нам о суровых буднях и боевых сражениях. Во 2-м сборнике под названием «Мы из поколения двадцатых» опубликованы воспоминания торопчанина Николая Устиновича ГАВРИЛОВА. Воспоминания переданы ярким образным языком настолько живо, что сначала молоденький солдатик, попавший в горнило войны, а затем и опытный боец, прошедший многие фронтовые дороги, как живой, встает перед глазами. Сегодня часть из этих воспоминаний редакция предлагает вниманию наших читателей.
… После предварительной подготовки в Ленинграде на Всеобуче (ФЗО), куда я прибыл из Торопца в мае 1941 года, в августе 1942 года меня призвали в армию и направили в 47-й запасной артиллерийский полк, в учебную батарею по подготовке командиров орудий. В декабре состоялся выпуск. Мне повесили четыре треугольничка, так как погон тогда еще не было. Привезли нас в блокадный Ленинград и пешком отправили на фронт в район Невской Дубровки, где формировался наш полк. Дойти до места назначения я не смог, так как натер ноги. Помню, приютил меня на день расчет «катюш». В землянке у них было тепло, сухо, и я весь день проспал. Потом меня накормили, а к вечеру за мной пришел офицер. Дня через два меня направили в 4-ю батарею помощником командира взвода. Орудия нам достались новые, мы их раньше никогда не видели, поэтому пришлось снова приняться за учебу. К тому же располагались мы на болоте, и врыться в землю не было возможности. Пришлось приступить к заготовке леса и строительству срубов на поверхности. Мы учились, строились и вели огонь по противнику. Но чувство голода – следствие ленинградской блокады – не покидало меня ни на минуту. И я, уже будучи командиром орудия, простаивал около кухни, чтобы получить добавки, или же пюре из мороженой картошки, или щей из хряпы, в лучшем случае пшенной каши. И почему-то все мне было холодно. Ходил я какой-то скованный, ссутулившись, движения были какие-то вялые. Видно, плохо еще согревала кровь. И хотя у меня было воинское звание старший сержант, но командир из меня, прямо скажем, был плохой. Прежде всего, я неважно знал материальную часть орудия, не было у меня и необходимой командирской хватки. Впоследствии с опытом и знаниями все это пришло.
… Однажды ночью нас подняли по тревоге. Мы снялись с места и поехали. На рассвете привезли нас на берег Невы. На другом берегу – немцы. Пока совсем не рассвело, мы поставили орудия на прямую наводку, замаскировали снегом. Кем-то до нас была сделана землянка, в которую можно было забраться только ползком. Набились мы в нее, как селедки в бочку, один на одного. Холод ужасный, и топить нельзя, так как немцу все было видно. Тогда же я получил боевое крещение. Стрелять прямой наводкой мне довелось впервые. Рассматривая в прицел пулемет противника, я нажал на спуск, но выстрел произошел для меня неожиданно. Я не успел отвести глаз от окуляра, и во время отката орудия этим окуляром меня и садануло. Почти неделю потом носил синяк.
Затем наше орудие поставили на стыке двух пехотных частей. Расстояние в одну сторону и в другую было около полукилометра, то есть где-то на километр не было ни одного солдата. Перед нами была поставлена задача – закрыть этот разрыв, чтобы дать возможность сосредоточить войска на другом участке. До нашего орудия там стоял станковый пулемет, но его уничтожили немецкие разведчики: пулеметчики притупили бдительность, часового не выставили, и их ночью убили. ...Состояние наше было невеселое. Кругом ни души. Своего пребывания мы не показывали. Ночью дежурили я и наводчик, а днем орудийные номера. От орудия до землянки метров сто. И вот, бывало, проходишь по траншее эти сто метров, прислушиваешься к каждому шороху. Невдалеке стояло одинокое дерево, которое при малейшем ветре издавало скрип. Казалось, что это скрипят лыжи. Это дерево и этот скрип выводили из себя. Вот тогда я понял, что такое одиночество и что такое пехота. Когда рядом пехотинцы, или стоят другие орудия, тогда чувствуешь себя спокойнее, увереннее. К счастью, все обошлось…
Но вот, наконец, залпы «катюш» возвестили о начале артподготовки по прорыву блокады. Раньше мы уже вели пристрелку по целям, и теперь точно знали прицел, угломер, уровень каждой цели. Была дана команда: 25 снарядов на орудие, беглый огонь! От выстрелов я оглох, но потом это прошло. Ствол орудия раскалился так, что сгорела краска. Настроение у всех было приподнятое, каждый понимал, что началось что-то грандиозное, чего ждали все ленинградцы на фронте и в тылу, ждали этого и все советские люди. Примерно в середине дня была дана команда сниматься. Мы погрузили все свои пожитки, прицепили орудия, погрузили снаряды и поехали, а куда, не знаем. Знаем, что вперед! Переправились через Неву и оседлали дорогу, ведущую на Шлиссельбург. Орудие было установлено на открытой позиции, чтобы, если нужно, вести круговой обстрел. Разместились мы в землянке, где недавно были немцы, даже запах стоял какой-то «немецкий». Это было первое знакомство с условиями, в которых жил враг. Мы располагались в болотах, где и землянки вырыть не было возможности, а у них сухо, тепло, рядом асфальтированная дорога. Мы пришли к выводу: раз нам удалось их выковырять из этих укреплений, то погоним врагов и дальше. И наступит, в конце концов, долгожданный день Победы... Именно тогда мы поняли, что победа будет только за нами.
Несмотря на ожесточенное сопротивление противника, наступление продолжалось, и наши войска продвигались вперед. Перед нами стояла задача огнем поддерживать наступающую пехоту. Орудия, боеприпасы и расчет совершали перебазирование с одного участка на другой на автомашинах ЗИС-5 (наши знаменитые трехтонки). С началом наступления машины нам заменили, теперь мы передвигались на американских машинах «Виллис», они были очень удобны. Мы грузили по восемь ящиков снарядов, садился расчет, прицепляли орудие – и вперед! Проходимость у этой машины отличная, очень хорош был «Виллис» и при преодолении преград. Мы легко объезжали на нем образовавшиеся на дороге «пробки», благодаря его подвижности быстро занимали огневую позицию и быстро снимались с нее. Немцы открывали огонь, а нас там уже не было. Тогда же, при переезде на новое место, я впервые увидел немецкий танк «тигр», или, как мы его называли, «слон». Продвигаясь по настилу, этот танк провалился в торф. Немцы успели только снять с него радиостанцию, а все остальное осталось на месте. Мы разглядывали немецкий танк с большим интересом, зная, что с такими нам еще предстоит сражаться.
Потом нас перебросили на другой участок фронта, под Пулково. Ехать нам пришлось через Ленинград. Город, конечно, изменился. Если зимой 1941-1942 гг. он казался вымершим, безжизненным, то сейчас чувствовалось биение жизни, ощущалось движение на улицах. Нашу батарею поставили на закрытую позицию, и мы должны были вести огонь по целям города Пушкина. Раздались залпы «катюш» и 130-миллиметровых орудий, мы тоже открыли огонь. Я во время подачи команды выдвинулся вперед, оказавшись впереди щита. Очередным выстрелом меня оглушило так, что я ничего не слышал в течение суток, в ушах стоял один лишь звон. Но я не переживал. Около меня смеялись ребята, вместе с ними смеялся и я. А вечером мы снялись с занимаемых позиций и двинулись вперед. Это значило, что наши передовые части развивают наступление, и наша задача – поддерживать их огнем. Передвижение осуществлялось без света. На впереди идущее орудие повязывалось белое полотно, чтобы не врезаться сзади идущей технике, на крыло машины садился солдат, который давал команды шоферу. Так мы двигались часа два, а потом смотрим: справа и слева идут машины с зажженными на дальний свет фарами. Тогда мы тоже включили свет. Какая это была чудная картина! Тысячи машин с зажженным светом движутся вперед, причем движение осуществляется в трех направлениях. Мы двигались в центре. После сплошной темноты этот свет вызывал чувство ликования, торжества. Ведь света мы не видели с июня 1941 года, кроме огонька коптилки да зарева от пожаров... Стоял сплошной гул моторов, двигались автомашины с орудиями, тягачи, бронетранспортеры, танки, двигались повозки на лошадях и даже на верблюдах. Я тогда впервые увидел живого верблюда. Все стремились вперед, обгоняя друг друга. Где-то справа и слева слышались винтовочные выстрелы, автоматные и пулеметные очереди... Стало рассветать, когда наше движение прекратилось.
Мы захватили два немецких орудия «берта», которые вели огонь по Ленинграду. Орудия были полностью исправными, только со снятыми прицельными приспособлениями. Дальнейший наш путь лежал через Красное Село. Вступили мы в него ночью, многие дома были взорваны, город горел. С трудом одолели крутую гору, объехать которую не было возможности. Едва начинало казаться, что преграда взята, как орудие с машиной скатывалось назад, и подъем начинался снова. Так мы промучились почти целый день. Поднявшись на гору, мы ринулись по дороге в направлении Гатчины. Остановку сделали в деревне Яблоневка. Здесь впервые после блокады я увидел гражданского человека. Помню, командир батареи приказал мне помыть людей. Я нашел деревенскую баньку. Захожу, и – о, боже! В бане мужчина гонит самогонку. Конечно, определенная часть ее была реквизирована для пополнения наших спиртных запасов, одновременно была снята и проба, подтвердившая качество продукта.
В Гатчину мы вступили рано утром. Город был в огне. Особенно жалко и больно было смотреть на Екатерининский дворец, охваченный пламенем. В центре Гатчины стояла колонна, на которой была воздвигнута звезда. Гитлеровцы звезду сняли и на ее место поставили черную свастику. Эта свастика производила удручающее впечатление: мне в ней чудился четырехглавый удав, стремящийся задушить нашу Родину. На наших глазах свастика была стянута на землю и разбита на куски. На ее место был воздвигнут красный флаг…
Дальше мы двигались по проселочным дорогам на Псков. Любые заносы и бездорожье преодолевали своим ходом и усилиями людей. Труднее всего было первым, следующим было уже значительно легче, они продвигались по проторенной дороге. Кругом были следы жестокого разрушения. Многие населенные пункты узнавались только по оставшимся печкам и печным трубам. Слезы да спазмы сжимали горло при виде этой жуткой картины. Однажды остановился весь полк, все склонили головы перед седой старухой, которая стояла на пепелище со своим внуком. В это время я подумал о своем родном торопецком крае. Ведь немцы хозяйничали и у нас. Неужели они и у нас причинили такие разрушения?..
В один из дней мы вступили в разрушенный районный центр, его названия теперь и не припомню. Наша батарея расположилась на окраине. Но, видно, немецкая разведка доложила о сосредоточении наших войск, налетели вражеские самолеты и взялись нас бомбить. Упоенные успехом наступления, мы не вырыли даже ровиков, а спасли нас от бомб два чана для хранения капусты. Эти чаны, видно, принадлежали общепиту. Капусты в них не было. Наполовину были они заполнены водой, которая замерзла и сверху покрылась льдом. Когда началась бомбежка, мы бросились в эти чаны. Под тяжестью наших тел лед обломился, и мы по пояс оказались в воде. Ничего не поделаешь, лучше в воде, чем под разрывами бомб. Несмотря на сильную бомбежку, мы невольно смеялись, принимая эти водные
процедуры.
…Дальнейшее пребывание на ленинградском фронте связано с Нарвской операцией. Все попытки наших войск взять Нарву в лоб не увенчались успехом, так как город был немцами очень укреплен. Поэтому перед нашим полком и другими частями была поставлена задача форсировать реку западнее Нарвы. И это нам удалось. Но продвижение вперед преграждали две сопки. Там немцы проделали тоннели и оставили специальный заградительный отряд, в задачу которого входило задержать наше наступление, чтобы оттянуть свои войска под Таллинн. На наших глазах полегли три наших стрелковых полка, но овладеть сопками так и не удалось. Мы дождались, пока стемнеет, и под прикрытием ночи заняли огневые позиции. Измучены были до крайности, валились с ног от усталости и недосыпания. Что было особенно плохо, так это отсутствие воды. Кормили нас, как назло, соленым гороховым концентратом. Вот тут я понял, что значит жажда. Даже во сне снилось, что капает вода. А немцев с сопок мы все же выкурили. Наше орудие заняло огневую позицию у подножия сопки. Немцы вели сумасшедший артиллерийский огонь, даже нервы не выдерживали такого обстрела…
На второй день немцы предприняли контратаку. Перед нашей огневой позицией была созревающая рожь, и вот по этой ржи цепью продвигались немцы, строча из пулеметов. До них было метров 70-80, и в прицел хорошо видны не только каски, но даже лица. Я навел орудие и открыл беглый огонь. Немало немцев осталось лежать во ржи, остальные повернули назад. Их добил пулеметчик, который располагался на сопке. Стрелял он мастерски: выбивал такую чечетку, что хоть пляши. Этих оставшихся немцев он гонял по лугу, наверное, с полчаса, пока всех не уничтожил.
На другой день мы вынуждены были сменить огневую позицию. В батарее было только одно орудие, остальные вышли из строя. Да и наше стреляло плохо, так как осколком был пробит накатник, и во время выстрела орудие откатывалось назад, а вперед не возвращалось, и приходилось накатывать самому ломом.
…Я убедился и в том, что человеческие силы неизмеримы. В сложной, безвыходной обстановке человек может сделать то, что в обычной обстановке не сделают и пять. Убедился я в этом на себе. Во время стрельбы орудие откатилось назад. Так вот, в обычных условиях для того, чтобы его продвинуть вперед, нужно не менее пяти человек. А я, видя, что наступают немцы, продвинул его один. Или вот еще. Ящик со снарядами обычно носили на спине, и солдат его еле нес. А я кидал эти ящики метров за пять. Конечно, они могли бы взорваться, но другого выхода не было. Надо было стрелять по наступающему противнику.
Ночью наше орудие перевезли на другую сторону сопки. Там, во дворе разрушенного здания, был колодец метров десять глубиной. У нас были веревки, мы связали их вместе и котелком достали воды. Вода была холодная и до чего же вкусная! При такой жажде, которую мы терпели, это была самая вкусная вода на всем белом свете... Тогда же нам дали пополнение из взвода управления: теперь нас было пять человек. На «виллисе» нас подвезли вплотную к траншеям немцев. Утром их группа, человек десять, пытались выбить нас с занимаемой позиции. Орудие наше бездействовало, так как заклинило затвор, и отбивались мы огнем из автоматов и гранатами. На другой день наступила невообразимая тишина, как будто и не было этой страшной канонады. Мы снялись с занимаемых позиций и поехали в Нарву. В Нарве закончилось мое пребывание на Ленинградском фронте.
Погрузили нас в эшелон и повезли, а куда – мы не знали. Меня к тому времени назначили старшиной батареи. В этой должности я пробыл до конца войны.
Поезд вез нас по Октябрьской железной дороге: я ехал тем же путем, каким в мае 1941 года из Торопца отправлялся в Ленинград. Я узнавал названия станций: Чудово, Малая Вишера, Бологое... В Лихославле нас повезли на запад. Передвигались мы ночью, остановки делали только на больших станциях. И вдруг однажды ночью останавливаемся на станции, читаю: Торопец! Не верю своим глазам. Спрашиваю у людей, что за станция, отвечают: Торопец. Я быстренько написал небольшое письмецо матери, отдал какой-то женщине на вокзале с просьбой, чтобы передала тете Даше на Стрелецкой улице, д. 1. Это была первая весточка матери от меня после блокадного Ленинграда.
Мы думали, что нас везут в Белоруссию, где шли ожесточенные бои, но нас повезли дальше на юг. Время стояло теплое, ведь это было в августе 1944 года.
Как выяснилось, наш путь лежал в Польшу, на Сандомирский плацдарм. Остановились мы на небольшой станции перед рекой Висла. Там сгрузили всю технику. Теперь у нас были американские «студебекеры» – машины очень хорошие, высокой проходимости. Реку Висла мы проехали своим ходом по устроенному передовыми частями мосту.
… После переформирования полка и обучения бойцов наступил момент прорыва укреплений противника. После прорыва передней линии обороны мы выдвинулись вперед, и дальше уже отдыха никакого не было. Движение наше, как правило, происходило ночью по проселочным дорогам, чтобы обойти укрепленные пункты и не дать возможности вражеской авиации нас бомбить и обстреливать. Настроение у всех было боевое, приподнятое. Как только немцы оказывали упорное сопротивление, мы делали обходной маневр, и враг вынужден был оставлять этот укрепленный район, так как он оказывался в тылу наших войск. Часто мы входили в город на рассвете, население и вражеские гарнизоны спокойно почивали. Мы разъезжали по всем главным улицам, захватывали склады с продовольствием, горючим, склады с боеприпасами взрывали. В течение дня мы устанавливали в городе свой порядок, а ночью – снова вперед.
За быстротой движения мы не заметили, как достигли границы с Германией.
…Многое довелось повидать на дорогах войны. В районе Дрездена мы видели, как выходили из концлагеря наши летчики, совершенно истощенные, многие даже не могли идти. Особенно запомнилось мне преодоление Карпат. Как поднялись мы на них, я не заметил. Помню только чудесную местность. Красота неописуемая. Когда поднялись, посмотрел вниз, а под нами ходят облака. Я даже сначала не понял, в чем дело. Помню, въезжаем в один из городов Чехословакии. Остановились в бывшем пивбаре, всей батареей расселись за столы. И началась трапеза. Да, мои дорогие, такого пива я еще не пивал! Когда мы двигались по Чехословакии, радио во весь голос передавало призыв восставших рабочих Праги. До сих пор помню слова: «Русь армада, червоний воздушный флот...» и дальше слова о помощи. Навстречу нам выбегали дети, девушки, все кричали «наздар», бросали цветы, целовали наших воинов.
8-го мая мы заняли огневые позиции в предместьях Праги. Утром 9-го мая сделали несколько выстрелов. Потом слышим по радио, что Прага освобождена, наступил долгожданный мир. Победа! Нашему ликованию не было границ, мы обнимались, целовались, плакали.
На снимке: торопчанин Николай Устинович Гаврилов «на дорогах войны».

Поделиться:

Для того чтобы добавить комментарий, пожалуйста, авторизуйтесь

Возврат к списку